ЛичностиЛермонтовПушкинДельвигФетБатюшковБлокЧеховГончаровТургенев
Разделы сайта:

Предметы:

Часть I.  Исторические типы философии



назад в содержание

Глава 6. Русская философия: опыт метафизики истории

В трудах, посвященных истории отечественной философии, проблема присущего ей историзма традиционно занимает существенное место. В.Зеньковский писал о том, что русская мысль сплошь историософична. С точки зрения С."Франка, самое значительное и оригинальное, созданное русскими мыслителями, относится к области философии истории и социальной философии, Н.Лосский, определяя характерные черты русской философии, отмечал постоянный интерес к вопросу о сущности исторического процесса, к проблеме метаистории. Согласно Н.Бердяеву, русская самобытная мысль пробудилась на проблеме историософии.

Эти и другие русские религиозные мыслители XX века, по-разному и нередко весьма критически оценивая историософский опыт своих предшественников, в самой историософской направленности отечественной философии видели ее сильную сторону. Г.Флоровский, суровый критик пути, пройденного русской религиозно-философской мыслью, высказал немало критических замечаний по поводу историософии русских мыслителей XIX в.(Чаадаева, славянофилов, Вл.Соловьева). В то же время он отнюдь не был склонен отрицать ценность и значение этого историософского опыта. Нечувствие истории приводит всегда к сектантской сухости или школьному доктринерству... - писал Г.Флоровский. - Историческая чуткость русской мысли и пройденный ею искус исторических размышлений и переживаний - это лучший залог ожидаемого богословского обновления. Можно сказать, что виднейшими представителями отечественной религиозной философии XX в. историческая чуткость русской мысли рассматривалась как важная особенность предшествующей философской традиции, диалог с которой всегда оставался существенным стимулом их собственного философского творчества.

Истоки русской религиозной историософии

Уже в самых ранних памятниках древнерусской мысли мы находим идеи и концепции историософского характера. В XI в. Киевский митрополит Иларион в своем сочинении Слово о законе и благодати развивает учение о двух эпохах мировой истории: ветхозаветной эпохе закона и сменяющей ее с появлением христианства эпохе благодати. Новый этап истории знаменуется несравненно более высокой степенью духовной свободы человека, но в то же время, утверждал митрополит, принимая благодать как духовный дар свыше, личность принимает и нравственную ответственность, которой не знал древний мир. Христианские ценности требуют немалых усилий для их утверждения не только в личной, но также в общественной и государственной жизни. Необходимо, чтобы благочестие сопряжено было с властью, - писал Иларион, считая, что подобный тип власти складывается на Руси при князе Владимире. В сочинениях митрополита Илариона и других религиозных мыслителей Киевской Руси мы можем видеть уже ясно выраженный идеал Святой Руси, имевший огромное значение для русского религиозного сознания.

В период формирования и укрепления Московского царства государственная идея начинает играть все более доминирующую роль в религиозной историософии. В русском церковном сознании крепнет представление о том, что историческая роль православного царства отныне принадлежит русскому государству. Исторически вполне естественно, что в период кризиса Византийской империи, а затем и ее падения на Руси возникает взгляд на Московское православное царство как наследующее историческую миссию Византии. В конце XV в. и начале I в. подобная установка уже достаточно широко представлена в древнерусской литературе: Повесть о белом клобуке, цикл сказаний о Мономаховом венце. Но более последовательно идея Москвы - третьего Рима была сформулирована старцем Псковского Елеазарова монастыря Филофеем в его посланиях (прежде всего, в послании к Василию III). Русское царство, по Филофею, уже до конца веков, до второго пришествия Христа должно быть оплотом подлинно вселенного христианства. Необходимо учитывать, что эсхатологические настроения, всегда игравшие существенную роль в русском религиозном сознания, в этот исторический период были особенно сильны: наступление последних времен и перспектива скорого конца света переживались исключительно остро. Обращаясь к великому князю, старец писал, что все христианские царства снизошася в твое едино: яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти.

В этой знаменитой формуле Филофея можно видеть еще одно историческое выражение древнерусского идеала Святой Руси, теперь уже непосредственно связанного с верой в историческую реальность подлинно православной государственности. Русский книжник мечтал не о тысячелетней империи. В его историософской концепции Русь должна была стать оплотом христианства на финальном, итоговом этапе мировой истории. В дальнейшем идеал православного царства постоянно присутствует в русской мысли. Несоответствие же этого идеала реальной практике социально-государственной жизни станет источником многих драматических противоречий в религиозном сознании и в XVII найдет отражение в трагедии русского раскола.

Историософия русского романтизма: В.Ф.Одоевский

Для других мыслителей, живших уже в преобразованной Петром России, тема арии также была неразрывно связана с вопросом о смысле русской идеи, об исторических судьбах Отечества. На этом этапе своего развития русская мысль, ащаясь к историософским проблемам, в значительной мере опиралась на опыт западноевропейской философской традиции. В 1823 г. в Москве возникает первый в России философский кружок - Общество любомудров. Одним из руководителей этого кружка был князь Одоевский.

В.Ф. Одоевский (1803-1869), замечательный писатель, крупнейший представитель русского романа. Он был знатоком европейской философии, испытал глубокое влияние философских идей Шеллинга, изучал патристику Итогом многолетних размышлений о судьбах культуры и истории, о прошлом и будущем России и Запада стало его главное сочинение Русские ночи( 1844) Содержавшаяся в Русских ночах критика западной цивилизации во многих отношениях близка позиции ведущих представителей европейского романтизма.

То, что русский мыслитель-романтик прежде всего не приемлет в характере развития современной ему цивилизации - односторонность. Односторонность есть яд нынешних обществ и тайная причина всех жалоб, смут и недоумении, - утверждает он. При этом Одоевский никогда не был противником научного и технического прогресса. Уже на склоне лет он писал: То, что называют судьбами мира, зависит в эту минуту от того рычажка, который изобретается каким-то голодным оборвышем на каком-то чердаке в Европе или в Америке и которым решается вопрос об управлении аэростатам. Бесспорным фактом для него было и то, что с каждым открытием науки одним из страданий человеческих делается меньше. И тем не менее то направление развития цивилизации, которое он наблюдал в Европе и в США, казалось ему едва ли не тупиковым, потому что было связано с утратой целостности и в душе отдельного человека, и духовной жизни общества. Происходит, по его убеждению, и раздробление наук. Чем более я уважаю труды ученых, - писал Одоевский, - тем более... скорблю об этой... напрасной трате раздробленных сил. В целом же, несмотря на постоянный рост цивилизационных благ и мощь технического прогресса, западная цивилизация из-за одностороннего погружения в материальную природу может предоставить человеку лишь иллюзию полноты жизни. Но человек не может жить постоянно в мире грез, а пробуждение вызывает у него невыносимую тоску, тоску и раздражительность. Оценивая таким образом итоги и дальнейшие перспективы развития цивилизации, Вл.Одоевский с надеждой думал о будущем России. Надеялся он прежде всего на то, что она сможет избежать односторонности развития и будет способствовать сохранению в истории столь необходимого человечеству начала всеобъемлющей многосторонности духа.

Вл. Одоевский не может быть безоговорочно отнесен ни к одному из двух важнейших направлений русской общественно-философской мысли первой половины XIX в. - ни к славянофильству, ни к западничеству. Полемика славянофилов и западников прошлого века - не только идейное противоборство. Этот спор-диалог многое определил в характере русской философии и национальной культурной традиции в целом. И центральное место в нем занимали проблемы историософского характера.

Проблемы метафизики истории в полемике славянофилов и западников

В своем споре с русскими западниками и в критике современного им Запада ведущие славянофилы: А. С.Хомяков, И.В.Киреевский, братья К.С. и И.С.Аксаковы, Ю.Ф.Самарин опирались как на собственное знание западной духовной традиции, так и на накопленный в ее же русле опыт критического осмысления путей и целей развития европейской цивилизации. Славянофильская критика ада, - пишет С. Аверинцев, - законный момент общеевропейской романтической мысли, связанной с Шеллингом.., во многом предвосхищающий культур-критику XX века, вплоть до Хайдеггера. Из этого, однако, не следует, что славянофилы были эпигонами романтизма или российскими гегельянцами-шел-нгианцами. Русские мыслители чувствовали себя достаточно независимо в гране святых чудес, как писал о европейской культуре в стихотворении Мечта признанный идейный лидер славянофильства А.С.Хомяков, достаточно, что-бы не испытывать ни назойливого зуда подражательства, ни обскурантско-нигилистического комплекса, толкающего к отрицанию любых чужих ценностей и достижений. В лице славянофилов послепетровская русская культура активно включилась в общеевропейский диалог о смысле истории, подлинном и мнимом прогрессе, национальном и общечеловеческом в культуре.

Славянофильская историософия представлена прежде всего в Записках о всемирной истории (Семирамиде) А. С.Хомякова - (многолетнем, но так и не завершенном труде духовного вождя славянофилов (издан уже после его смерти).

Хомяков Алексеи Степанович (1804-1860)- философ, поэт, драматург, публицист, один из основателей славянофильства Родился в Москве в знатной дворянской семье Получил прекрасное образование и уже в детстве знал основные европейские языки, а в дальнейшем изучил древние - греческий и санскрит Рано начал писать стихи Перевод сочинения Тацита, сделанный семнадцатилетним Хомяковым, был опубликован Воспитанный в строго православном духе, он навсегда сохранил глубокую религиозность В 1821 г Хомяков выдерживает экзамены в Московском университете и становится кандидатом математических наук В 1822-1825 гг находился на военной службе Затем последовала отставка, но в 1828 г , когда началась русско-турецкая война, вновь вернулся в армию За проявленное муже о был награжден тремя орденами Выйдя окончательно в отставку, занимался хозяйственными преобразованиями в своих имениях, подготовил проект реформы об отмене крепостного права. История славянофильства как идейного течения берет свое начало с рукописного сочинения Хомякова 0 старом и новом (1839) Антирационализм пронизывает все творчество Хомякова В этом смысле, несмотря на незавершенность и фрагментарность многих его трудов, он был на редкость последовательным мыслителем Не случайно современники подчеркивали цельность и постоянство его мировоззрения И в своем стремлении выйти за пределы рационалистической философии европейского образца Хомяков последовательно апеллировал к духовному опыту православной церкви.

Книга эта представляет собой попытку целостного изложения всемирной тории, определения ее смысла и направления. Достаточно критически оценивая итоги истолкования исторического развития в немецком рационализме прежде всего у Гегеля), Хомяков тем не менее полагал бессмысленным возвращение к партикуляризму, как он писал, традиционной нефилософской историософии. Альтернативой гегелевской модели исторического развития и связанной с ней европоцентристской историографической схеме в Семирамиде- становится образ исторической жизни, принципиально лишенной постоянного культурного, географического или этнического центра. Историческая связь удерживается в истории Хомякова напряженной борьбой двух полярных: иранского и кушитского, действующих отчасти в реальных, отчасти в одических культурно-этнических ареалах. Самые различные этносы становятся участниками всемирной истории, развивая свои культуры под знаком либо иранства как символа свободы духа, либо кушитства, которое символизирует преобладание вещественной необходимости, т.е. не отрицание духа, но отрицание его свободы в проявлении. Фактически, по Хомякову, это два основных типа человеческого мировосприятия, можно даже сказать, его всеобщие архетипы, т.к. идея изначального единства человеческого рода - краеугольная в Семирамиде. Отвергалась им и абсолютизация каких-либо национально-религиозных форм исторической жизни: История уже не знает чистых племен. История не знает также чистых религий. Сталкивая в Семирамиде свободу духа (иранство) и вещественный, фетишистский взгляд, обозначенный символическим именем кушизма, Хомяков на почве древней истории и мифологии продолжал ключевой для славянофилов спор с рационализмом, лишившим по их убеждению, современный западный христианский мир внутреннего духовно-нравственного содержания и поставившим на его место внешне юридический формализм общественных и религиозных отношений. Ответственность за это он (как и все славянофилы) возлагал на западное христианство, считая, что именно характер религиозной веры определяет в конечном счете тип социальной и культурной жизни.

Но, постоянно критикуя Запад (безусловно признавая при этом его огромные культурные достижения), А.С. Хомяков весьма критически относился и к современной ему российской действительности. Он высоко оценивал многое в отечественной истории, но никаких золотых веков в прошлом не постулировал. Как и большинство славянофилов, он был сторонником постепенных реформ (осторожных действий), открывающих путь к органическому, эволюционному развитию российского общества. Именно на этом пути, по Хомякову, возможно осуществление внутренней задачи русской земли: проявление общества христианского, православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства. Такая Россия, верная фундаментальным основам своего религиозно-нравственного бытия, сможет, верил русский мыслитель, открыть перед человечеством новые возможности подлинного, а не мнимого прогресса.

Российское западничество XIX в. никогда не было единым и однородным идейным течением. Среди общественных и культурных деятелей, считавших, что единый приемлемый и возможный для России путь развития - это путь западноевропейской цивилизации, были люди самых разных убеждений, либералы, радикалы, консерваторы. На протяжении жизни взгляды многих из них менялись. Так, например, ведущие славянофилы И.В.Киреевский и K-С.Аксаков в молодые годы в определенной мере разделяли западнические идеалы.(К.Аксаков был участником западнического кружка Н.Станкевича, куда входили также: будущий будущий радикал М.Бакунин, либералы К.Кавелин и Т.Грановский, консерватор М.Катков и др.)

Сложной была и духовная эволюция П.Я.Чаадаева, безусловно, одного из наиболее ярких русских мыслителей-западников.

Чаадаев Петр Яковлевич (1794-1856)- философ и публицист. Родился в Москве, получил домашнее образование. В 1809 г. поступил на словесное отделение Московского университета. Участвовал в Отечественной войне 1812 и в составе лейбгвардии участвовала заграничном походе русской армии. Уйдя в 1821 г. в отставку, он занимался самообразованием, обратился к религии и философии. Живя за границей (1823-1826), Чаадаев познакомился с Шеллингом, с которым в дальнейшем переписывался. После возвращения на родину, в Москву, он в течение нескольких лет вел затворнический образ жизни, занимаясь выработкой собственной системы философских взглядов. Итогом этой работы стали Философические письма. В 1836 г. одно из писем увидело свет в журнале Телескоп. Резкая критика Чаадаевым российского прошлого и настоящего вызвала в обществе шоковый эффект. Суровой была реакция властей: журнал закрыли, автора письма объявили сумасшедшим. Более года он находился под полицейским и врачебным присмотром. Затем наблюдение было снято, и Чаадаев вернулся к интеллектуальной жизни московского общества. Он поддерживал отношения с людьми самых разных взглядов и убеждений: Хомяковым, Киреевским, Герценом, Грановским, Одоевским и др. А.С.Хомяков писал о Чаадаеве: Может быть, никому не был он так дорог, как тем, кто считался его противником. Просвещенный ум, художественное чувство, благородное сердце... привлекали к нему всех. В то время, когда, по-видимому, мысль погружалась в тяжкий и невольный сон, он особенно был дорог тем, что он и сам бодрствовал, и других пробуждал. ,

Из знаменитых Философических писем Чаадаева и других его произведений явствует, что он хорошо знал древнюю и современную философию. В разное время на него оказали влияние идеи различных европейских мыслителей. Отметим прежде всего философский провиденциализм Ж. де Местра, Гений христианства Шатобриана и, конечно, творчество Шеллинга. Чаадаев, несомненно, осознавал себя христианским мыслителем и стремился к созданию именно христианской философии. Столь характерная для русской мысли обращенность к теме истории обретает в его творчестве новые черты. Чаадаев, как, может быть, никто до него утверждал в своих сочинениях культурно-историческую роль христианства. Он писал, что историческая сторона христианства заключает в себе всю философию христианства. В историческом христианстве находит, по Чаадаеву, выражение сама суть религии, которая является не только нравственной системой, но действующей универсально божественной силой.

Можно сказать, что для Чаадаева культурно-исторический процесс имел сакральный характер. Значение развертывающейся в веках исторической мистерии - универсально и абсолютно, потому что в ходе ее, несмотря на все трагические противоречия, происходит созидание совершенного строя на земле - Царства Божия. Русский мыслитель был убежден, что в истории имеет место подлинный религиозно-нравственный прогресс, и эта глубокая вера во многом определяла пафос его творчества. Остро чувствуя и переживая священный смысл истории, Чаадаев основывал свою историософию на концепции провиденциализма. Для него несомненно существование божественной воли, ведущей человечество к его конечным целям.

Оценивая провиденциалистский характер историософии Чаадаева, необходимо учитывать, что в своих работах он постоянно подч╦ркивал мистический характер действия этой божественной воли, писал о Тайне Промысла, о Таинственном единстве христианства и истории и т.д. Чаадаевский провиденциализм зиждется отнюдь не на рационалистических предпосылках. Для него далеко не все действительное разумно. Скорее, напротив: самое главное и решающее - действие Провидения - принципиально недоступно разуму. Критически относился русский мыслитель и к суеверной идее повседневного вмешательства Бога. И тем не менее, нельзя не видеть, что рационалистический элемент присутствует в его мировоззрении и играет достаточно существенную роль. Апология исторической Церкви и Промысла Божия оказывается средством, открывающим путь к признанию исключительной, едва ли не абсолютной ценности культурно-исторического опыта человечества. А точнее - западноевропейских народов.

В своем европоцентризме Чаадаев не был оригинален. Европоцентризм, в той или иной степени, достаточно характерен для европейской философской и исторической мысли его времени. Нет ничего специфического и в признании им огромного духовного значения европейской традиции. Ведь и для славянофила Хомякова европейская культура была страной святых чудес. Но если для славянофилов высочайшая ценность культурного творчества народов Запада отнюдь не означала, что у прочего человечества не было и нет ничего равноценного и что будущий прогресс возможен лишь при движении по единой исторической магистрали, уже избранной европейцами, то для автора Философических писем дело в значительной мере обстояло именно так. Причем говорить в данном случае о каком-то наивном, поверхностном или, тем более, идеологизированно-несамостоятельном западничестве не приходится. У Чаадаева не было стремления к идеализации всей западноевропейской истории и, тем паче, европейской современности. Но, как и всех остальных сколько-нибудь глубоких российских западников, его прежде всего вдохновляла действительно величественная историческая картина многовековой эпохи культурного творчества. Разумеется, в странах Европы не все исполнено ума, добродетели, религии, - совсем нет. - писал Чаадаев. - Но все там таинственно подчинено силе, безраздельно царившей в ряде веков .

Таким образом, западный путь, при всем его несовершенстве, есть исполнение сакрального смысла истории, именно западная часть европейского континента была избрана волей Провидения для осуществления своих целей. Таким отношением к истории определяется, в сущности, и симпатия Чаадаева к католицизму. Католицизм наполняет Чаадаева воодушевлением, энтузиазмом, - писал В.Зеньковский, - но вовсе не в своей мистической и догматической стороне, а в его действии на исторический процесс на Западе. Вероятно, подобное (не мистическое и не догматическое) восприятие католицизма сыграло свою роль в том, что Чаадаев, несмотря на все свои увлечения, веру так и не переменил.

Историософские воззрения автора Философических писем самым непосредственным образом связаны с его критикой России. Провидение исключило нас из своего благодетельного действия на человеческий разум... всецело предоставив нас самим себе, - утверждается в первом философическом письме. Основания для такового поистине глобального вывода - оторванность России от того исторического пути, которым шел христианский Запад.

Чаадаев до конца жизни оставался убежденным западником. Но в его понимании русской истории, несомненно, происходили изменения Уже в 1835 г. (до публикации своего письма) он высказывал мысль, что Россия призвана к необъятному умственному делу, может стать в будущем умственным средоточием Европы. В Апологии сумасшедшего (1837) Чаадаев вновь писал о своей мере в особую историческую миссию России: Мы призваны решить большую часть проблем социального порядка.., ответить на важнейшие вопросы, какие занимали человечество. Подобным образом он и в дальнейшем высказывался неоднократно. Общее понимание им истории как последовательного осуществления провиденциального замысла действием высшей силы, по сути, не изменилось. Теперь, однако, и Россия была включена в этот провиденциальный план: ей еще предстояло сыграть всемирно-историческую роль в будущем.

Существует глубокая связь между историософией Чаадаева и его антропологией. Будучи в своей метафизике решительным противником всякого индивидуализма и субъективизма, он соответствующим образом подходил и к проблеме человеческой свободы. Все силы ума, все средства познания покоятся на покорности человека; все благо, какое мы совершаем, есть прямое следствие присущей нам способности подчиняться неведомой силе, если бы человек смог полностью упразднить свою свободу, то в нем бы проснулось чувство мировой воли, глубокое сознание своей действительной причастности ко всему мирозданию, - подобные утверждения достаточно определенно характеризуют позицию мыслителя.

Надо заметить, что такой последовательный антиперсонализм - для русской мысли явление необычное. Так, чаадаевское чувство мировой воли имеет не того общего с идеей соборности А. Хомякова. Свобода и в историософии, и в антропологии Хомякова играет роль весьма существенную. Чаадаев так же, как славянофилы, остро чувствовал опасность самодовольного эгоистического индивидуализма и предупреждал, что, то и дело вовлекаясь в произвольные действия, мы всякий раз потрясаем все мироздание. Но, отвергая индивидуализм, К отрицал и свободу, ее метафизическую оправданность, считая, в отличие от славянофилов, отстаивавших идею соборности, что иной путь метафизического понимания культурно-исторического бытия человека (помимо субъективизма и провиденциализма) в принципе невозможен.

Зеньковский писал об отзвуке трансцендентализма в философии Чаадаев, имея в виду, в первую очередь, влияние идей Шеллинга и Гегеля. Но в еще большей степени ее своеобразие связано с традицией европейского мистицизма. Отсюда берет начало постоянный для его творчества мотив высшего метафизического единства всего сущего, учение о духовной сущности вселенной и высшем сознании, зародыш которого составляет сущность человеческой природы. Соответственно, в слиянии нашего существа с существом всемирным

Он видел историческую и метафизическую задачу человечества, последнюю грань усилий разумного существа. Таким образом, своеобразный мистический пантеизм в мировоззрении Чаадаева непосредственно связан с провиденциализмом его историофилософии. Если романтическая мысль, обращаясь к проблеме культурно - исторического бытия, исходила из определ╦нных метафизических предпосылок, то в творчестве Чаадаева мы имеем дело с уже вполне последовательной метафизикой истории и культуры.

Проблема единства культурно - исторического развития и его перспективы: Н.Данилевский и К.Леонтьев

В русском романтизме, в историософии Чаадаева и славянофилов на вопрос о единстве культурно - исторического процесса был дан положительный ответ. И западник Чаадаев, и славянофил Хомяков, при всех различиях в оценках западной и российской истории и, что особенно важно, исходя из принципиально отличных метафизических позиций, не ставили под сомнение универсальность исторического развития, преемственность и взаимосвязь культурных традиций. Русскими мыслителями очень остро и глубоко рассматривалась проблема критериев прогресса, возможность прогресса мнимого и даже реальность тупиковой исторической ситуации. Критика идеологии универсально - линейного, механически осуществляющегося прогресса широко представлена в русской мысли. Западник Герцен с тревогой наблюдал за процессом замены лиц массами, видя в такой массофикации общественной жизни реальную угрозу для личности и культуры. Почвенник А. Григорьев, не принимая идею отвлеч╦нного человечества и концепцию автоматического прогресса, противопоставлял этому пониманию исторической реальности как совокупности своеобразных органических типов общественной жизни. Тема подлинного и мнимого прогресса была одной из центральной и в творчестве Достоевского. В наиболее радикальной форме эта российская традиция историософской критики представлена в учениях двух русских консервативных мыслителей: Н. Данилевского и К. Леонтьева. У них мы находим не только критику определенных тенденций и конкретных типов социально --исторического развития, но и последовательное неприятие самой идеи циклического развития, но и последовательное неприятие самой идеи исторического универсализма, опыт обоснования дискретной модели исторического процесса.

В книге Россия и Европа (1869) Данилевский продолжил начатую славянофилами критику европоцентризма, особое внимание уделяя критическому анализу его методологических основании Так, например, он считал традиционное деление мировой истории на периоды древней, средней и новой истории крайне абстрактным и совершенно неоправданно выполняющим роль регулятивного принципа, привязывающего к этапам европейской истории явления совсем иного рода Он видел причину этого в отсутствии необходимого учета исторической дистанции, и соответственно, в ошибке перспективы Одним из следствии такого взгляда на историю оказалось, по Данилевскому, пренебрежение, или, во всяком случае, недостаточное внимание к своеобразию неевропейских культурных традиции Сам принцип рассмотрения истории с точки зрения степени развития различных форм социальной и культурной жизни он считал вполне правомерным Но лишь тогда, когда этот принцип не препятствует решению главной задачи культурно-исторического исследования определению и изучению исторического многообразия типов развития (понятие культурно-исторический тип - центральное в его концепции).

Существенно то, что Данилевский не был склонен к фатализму, причем как его детерминистско-материалистической, так и в религиозной версии Он хотел строить философию истории только как таковую, не ставя под сомнение роль провидения в историческом процессе, но и не пытаясь связать ее непосредственно с конкретными формами культурно-исторической жизнедеятельности различных этносов. Он настаивал на том, что государство и народ суть явления преходящие и существуют только во времени, а следовательно, только на требовании этого их временного существования могут основываться законы их деятельности . Такая позиция, совершенно естественно, не могла не вызывать Протеста со стороны тех, кто ставил себе целью создание именно религиозной метафизики истории Так, радикальной критике подверг учение Данилевского ( Соловьев (подробнее об этой полемике речь идет в следующем разделе).

Обосновывая преходящий, временный характер культурно-исторических типов, Данилевский делал акцент не на констатации биологического циклизма их развитии (рост, цветение, умирание), а на понимании полифоничности исторического развития, принципиально не сводимого ни к какой единой, общеобязательной для всех стран и народов исторической магистрали. При этом мыслитель не отказывался от использования понятия исторического прогресса как фиксирующего момент определенного единства истории, но настаивал на том, что смысл прогресса состоит кик раз в принципиальной многосторонности, многоплановости развития человеческой культуры . Отрицал он именно идею общечеловеческого, универсального прогресса, практически исключая возможность непосредственной преемственности в культурно-историческом развитии: ...Начала цивилизации, - писал Данилевский, - не передаются от одного культурно-исторического типа другому. Речь шла именно о началах, составляющих основу культурного своеобразия определенной традиции и остающихся всегда чуждыми иному типу культуры. Различные же формы воздействия одного культурно-исторического типа на другой, с его точки зрения, не только возможны, но и фактически неизбежны. Уединенность культурно-исторического типа - это, согласно Данилевскому, скорее исключение из общего правила. (В качестве примера такой уединенной культуры он рассматривал, в частности, Китай).

Уже в ближайшем будущем, считал Данилевский, огромную роль в истории предстоит играть новой культурно-исторической общности народов - России и славянскому миру. Выделяя четыре основных направления исторической жизнедеятельности народов: религиозное, культурное, политическое и социально-экономическое, он надеялся, что культурная односторонность может быть в будущем преодолена именно Россией и славянством, и возникнет четырехосновный культурно-исторический тип. Необходимо подчеркнуть - автор России и Европы отнюдь не утверждал, что историческая миссия России должна осуществиться с какой-то фатальной необходимостью. Напротив, русско-славянский культурно-исторический тип может, с его точки зрения, как развиваться и достичь необычайно высоких результатов, так, в равной мере, и не реализовать себя, превратившись в простой этнографический материал. Культурологическая концепция легла в основу определенных политических и геополитических оценок.

В истории русской мысли антизападная позиция Данилевского, безусловно, выделяется своей последовательностью и радикализмом. Европа и Россия, утверждал Данилевский, принадлежат к совершенно различным культурно-историческим типам, и уже поэтому любые надежды на возможность подлинной гармонии в отношениях с Западом - не более, чем утопия. И хотя он предостерегал против изоляционизма и писал о бесперспективности и вредности попыток отгородиться от Европы китайской стеной, общий вывод был категоричен: общего культурно-исторического пути у России и Запада не существует. Не случайно уже в XX веке русские мыслители-евразийцы, рассматривая Россию как самостоятельный и уникальный культурно-исторический мир, видели в авторе России и Европы одного из своих идейных предшественников. Данилевский, восприняв традиционную для русской мысли идею универсальности национального характера и национальной культуры (четырехосновный культурно-исторический тип), отказался видеть в этом основание для веры в то, что русская Бесчеловечность в состоянии изменить сам характер исторического процесса, отменить действующие в нем закономерности, неизбежно, по его убеждению, приводящие к разрывам в истории, к отчуждению во взаимоотношениях различных культурных традиции. Намеченная Данилевским циклическая модель исторического процесса предвосхитила последующие весьма разнообразные опыты подобного рода как на Западе (О. Шпенглер, А. Тойнби), так и на Востоке (наиболее яркий представитель культурологического циклизма - китайский мыслитель Лян Шумин).

В настоящее время уже в значительной степени преодолено отношение к культурологическим и историческим теориям, акцентирующим специфику и своеобразие отдельных культурных и этнических форм жизни, как к чем-то включительному или даже экстравагантному. Так, в современной ориенталистике отказ от европоцентризма рассматривается в качестве практически общепринятой методологической предпосылки, обеспечивающей подлинную объективность научного исследования. Это не значит, конечно, что модели, утверждающие дискретность исторического процесса, приобрели статус некоего образца или нормы. Напротив, новая ситуация стала возможной, прежде всего, благодаря конкретным достижениям в изучении культур неевропейских народов, с. не в результате принятия таких достаточно спекулятивных, умозрительно концепций, как, например, теория О. Шпенглера. Современный уровень науки сделал необязательным сам выбор между схемами изолированных исторических циклов и схемой, как бы воспроизводящей урбанистический тип отношений столица - провинция, когда роль столицы отводится Европе (западная цивилизация), а весь остальной мир рассматривается как периферия. Сейчас очевидно, что связь уникального с общим в культурно-историческом процессе не может быть установлена путем априорного схематизирования, а требует конкретного изучения и понимания. Н. Данилевский был одним из первых, обратил внимание на сложность данной задачи и необходимость ее решения.

Леонтьев Константин Николаевич (1831-1891)- писатель, мыслитель С 1850 по 1854г учился на медицинском факультете Московского университета Во время Крымской войны, прервав обучение, принял в ней участие в качестве военного врача Уже в молодости Леонтьев приобрел известность как писатель, его повести и романы печатались в журналах В течение 10 лет (1863-1873) он находился на дипломатической службе в Турции Восточной теме посвящен ряд его литературных произведении Из жизни христиан в Турции, Камень Сизифа, Египетский голубь и др. В 1871 г Леонтьев переживает духовный кризис в момент тяжелой болезни он кается в прежней утонченно-грешной жизни и хочет постричься в монахи Леонтьев отказывается от дипломатической карьеры, много времени водит на Афоне, в Оптиной пустыне За несколько месяцев до смерти он принял тайный постриг. Основные историософские идеи К Леонтьева были им изложены в двухтомнике Восток, Россия и славянство (1885 1S86).

Существенное влияние идеи Данилевского оказали на его младшего современника К.Леонтьева. В целом принимая предложенную Данилевским циклическую модель исторического процесса, Леонтьев гораздо в большей степени, чем автор России и Европы, был склонен подчеркивать естественно-органический характер исторического развития. Он писал о триедином универсальном процессе, имеющем место и в природе, и в обществе. Все этнические, государственные и культурные образования проходят в своем развитии три стадии первоначальной, младенческой простоты, цветущей сложности зрелого возраста и, наконец, вторичной простоты, характеризующейся всеобщим упрощением и уравнением и завершающейся неизбежной смертью исторического организма (космический закон разложения).

С XV111 века Европа, по Леонтьеву, как раз и вступает в эту последнюю стадию. В эпоху Просвещения и Великой Французской революции на Западе утверждается идеология равенства и начинается эгалитарный процесс, который везде разрушителен. Процесс этот также может захватить те народы и культуры, которые еще далеко не исчерпали запасы своих жизненных сил. К. Леонтьев с тревогой думал о будущем России, считая, что после Крымской войны и реформ 1861г. эгалитарная буржуазность начала утверждаться и в российском обществе. К. Леонтьев сам себя называл идейным консерватором. К тем ценностям, в которые он верил и считал, что они нуждаются в консервативной защите, следует отнести, прежде всего, строго церковное и монашеское византийско-православное христианство, прочную монархическую государственность и цветущую сложность культурной жизни в ее самобытных национальных формах. В отличие от Данилевского Леонтьев с большим сомнением относился к идее объединения славянства, опасаясь, что более тесный союз с западными славянами, уже зараженными духом эгалитаризма, может принести России больше вреда, чем пользы.

Характернейшей чертой новоевропейской культуры, по Леонтьеву, является антрополатрия - новая вера в земного человека и в земное человечество, связанная с индивидуализмом, с тем обожанием прав и достоинств человека, которое воцарилось в Европе с конца XV111 века. В целом в своей критике рационалистического антропоцентризма западного образца он следовал славянофильской традиции. Европейская мысль теперь поклоняется человеку потому только, что он человек, развитие рационализма приводит лишь к возбуждению разрушительных страстей, свободный индивидуализм (атомизм) губит современное общество - все эти и им подобные утверждения Леонтьева практически повторяют известные аргументы лидеров славянофильства. Столь ненавистному ему тотальному мещанскому царству западной демократии он противопоставлял, однако, отнюдь не славянофильские идеи соборности и цельного знания, и не идеал Святой Руси.

К. Леонтьев был глубочайшим образом убежден в неисправимости земной жизни, где к тому же последовательно и неуклонно торжествует пошлость: Приемы эгалитарного прогресса - сложны; цель груба и проста по мысли. Цель всего - средний человек, буржуа, спокойный среди миллионов таких же средних буржуа. Но и во времена, несравненно более романтические непоправимый трагизм требует, по Леонтьеву, сурового и печального пессимизма, мужественного смирения. Именно такой тип мировоззрения, считал мыслитель, соответствует принципам христианской сотериологии. Эта позиция Леонтьева дала основание В. Зеньковскому (в отличие от многих других исследователей русской мысли) подчеркивать глубину его религиозного сознания. Соглашаюсь в определенной мере с такой оценкой сотериологической темы у Леонтьева, нельзя в то же время не признать весомость аргументов критиков леонтьевского трансцендентного эгоизма (среди них: В. Соловьев, Г. Флоровский, Н. Лосский). Г. Флоровский имел основания утверждать, что Леонтьев не видел религиозного смысла истории и именно в этом расходился не только с преобладающей традицией русской религиозно-философской мысли, но и с святоотеческой традицией . Протестуя против разнообразных утопических иллюзий и пророчески предупреждая о перспективе тотального утверждения массового общества и его порождения - одномерного человека, К. Леонтьев в качестве фактически единственной метафизической альтернативы этим тенденциям признавал путь индивидуального, личного спасения.

История в трактовке русского мыслителя - процесс органический во всех своих проявлениях и формах, в том числе и культурных, и этой органичностью е╦ смысл и содержание исчерпываются. Так же как у Данилевского, в историософии Леонтьева просто нет места для проблемы метафизического смысла истории. Вечное присутствует в истории, находя выражение в традиции Церкви и религиозном опыте личности, но это присутствие ничего не меняет: история, подобно равнодушной природе, развертывается естественно-органическим образом, подчиняясь лишь собственным, внутренним (имманентным) закономерностям. Исключительно высокая оценка Данилевским и Леонтьевым культурно-исторического творчества отнюдь не предполагала придания метафизического значения самому культурно-историческому бытию. Г. Флоровский писал о К. Леонтьеве как о разочарованном романтике.

B мировоззрении Леонтьева действительно присутствовали романтические черты. Само его неприятие буржуазности носило изначально глубоко эстетический характер. Из человека с широко и разносторонне развитым воображением - утверждал он, - только поэзия религии может вытравить поэзию изящной безнравственности. Уже сами эти слова позднего Леонтьева свидетельствует, что в душе он остался романтиком, хотя и пережившим глубокое разочарование в изящной безнравственности романтического эстетизма. Восприняв сердцем поэзию религии, он всегда чутко реагировал на любые проявления пошлости и фальши в обществе и культуре, удивительным образом соединил в своем мировоззрении суровый ригоризм приверженца строго монашеско-аскетического благочестия с почти натуралистическим преклонением перед растущей сложностью природных и исторических сил. Пессимизм Леонтьева в оценках перспектив истории был непосредственным образом связан с его романтической разочарованностью. (Данилевский никогда не был романтиком. соответственно нет драматизма и в его восприятии истории). Исторический оптимизм романтика Одоевского питался эстетически окрашенной верой в сущностное, метафизическое единство истории, в возможность и реальность гармонического синтеза, преодолевающего существующую в обществе и культуре односторонность. Славянофилы в своей метафизике истории исходили из универсального, абсолютного значения принципов христианства. С этим в первую очередь была связана их вера в возможность подлинного религиозно-нравственного прогресса. Для К.Леонтьева культурно-историческое бытие человечества непоправимо трагично, и никакая эстетика жизни, как бы он ее высоко ни пенил и ни переживал, не в состоянии метафизически исправить подобное положение вещей.

назад в содержание



Вернуться на предыдущую страницу

Главная|Новости|Предметы|Классики|Рефераты|Гостевая книга|Контакты
Индекс цитирования.