В.Г. Белинский - Параша

Теперь, когда Лермонтова уже нет, а прекрасное дарование г. Майкова пока не обещает итти дальше антологического рода, - поэзия русская если не умерла, то уснула, как это всегда с нею бывает, как скоро тот, кому дано свыше быть ее покровителем, или скончается во цвете лет, или изменит надеждам, которые подаст о себе. Теперь стихи встречаются только в журналах; между ними попадаются и такие, в которых есть чувство и заметно большее или меньшее дарование; но они все лишены присутствия могучей мысли. А так как поэзия русская давно уже пережила свой период прекрасных чувств и сладостных мечтаний, и еще с Пушкина начала период мысли, - то теперь проходят мимо внимания публики такие стихотворения, которыми прежде легко было бы в один день стяжать славу великого гения. Другими словами: могучим властителем душ нашего времени уже перестали быть "стишки" - в потребности публики их сменила поэзия мысли. Это особенно стало заметно после Лермонтова. Вот почему, если теперь и нельзя пожаловаться на бедность в стихотворных произведениях, то нельзя и сказать, чтоб было что читать по этой части. День появления в журнале неизвестного стихотворения Лермонтова - теперь эпоха в истории русской литературы: стихотворение читают, перечитывают, списывают, вытверживают напамять. Стихотворения, не принадлежащие Лермонтову, тоже прочитывают, даже похваливают, но с тем, чтоб совершенно забыть их по выходе новой книжки журнала. Многие заключают из этого, что вместе с Лермонтовым умерла и русская поэзия. Что касается до нас, мы не разделяем этого мнения и думаем, что русская поэзия не умерла, а только уснула, по обыкновению, и что по временам она будет просыпаться и рассказывать нам свои прекрасные сны - до тех пор, пока не явится на Руси новый поэт...

Небольшая книжка, на-днях появившаяся в Петербурге под скромным названием "рассказа в стихах", есть именно один из таких прекрасных снов на минуту проснувшейся русской поэзии, какие давно уже не виделись ей. Уверенные в глубоком сне нашей поэзии, мы взялись за "Парашу" с явным предубеждением, думая найти в ней - или сентиментальную повесть о том, как он любил ее, и как она вышла замуж за него, или какую-нибудь юмористическую болтовню о современных нравах, написанную прозаическими стихами. Каково же было наше удивление, когда вместо этого прочли мы поэму, не только написанную прекрасными поэтическими стихами, но и проникнутую глубокою идеею, полнотою внутреннего содержания, отличающуюся юмором и ирониею!.. Однакож, несмотря на то, уверенность наша в тяжелом сне русской поэзии была так велика, что мы не поверили первому впечатлению и прочли снова, - еще лучше! И теперь, когда, от многократно повторенного чтения, мы почти знаем наизусть прекрасное поэтическое произведение, так неожиданно, так отрадно освежившее душу нашу от прозы и скуки ежедневного быта, - спешим познакомить публику с явлением, которое имеет полное право на ее внимание.

Хотя автор "Параши", скрывший свою фамилию под литерами Т. Л., и обозначил свое произведение скромным именем "рассказа в стихах", однако оно тем не менее - "поэма", в том смысле, какой усвоен Пушкиным произведениям такого рода. Итак, мы будем называть "Парашу" поэмой: оно и короче, и гораздо справедливее, если вспомнить, что "Чернец", "Эдда", "Наталья Долгорукая", "Борский" и тому подобные стихотворные рассказы величались поэмами. Содержание "Параши" в смысле "сюжета" до того просто и немногосложно, что его можно рассказать в двух словах: на уездной барышне женится помещик-сосед, - вот и все. Но это не содержание, а только канва содержания; само же содержание поэмы так полночи богато, что его нельзя передать во всей его жизни и вовсей благоуханной свежести его поэзии, не заставляя самого поэта перерывать нашей прозаической речи своими поэтическими стихами.

Прежде всего мы должны обратить внимание читателей на эпиграф поэмы из Лермонтова:

И ненавидим мы и любим мы случайно.

Этот эпиграф выбран автором не в исполнение давно заведенного обычая заманивать любопытство читателей загадочным смыслом чужой речи; нет, стих Лермонтова, как мы увидим, находится в живой связи со смыслом целой поэмы и столько служит объяснением поэме, сколько и сам объясняется ею.

Поэма начинается описанием помещичьего дома с безобразною наружностью, с садом, похожим на огород, но с гротом, который любила посещать героиня поэмы.

Ее отец - помещик беззаботный,

Сперва служил - и долго; наконец

В отставку вышел - и супругой плотной

Обзавелся; теперь большой делец!

Живет в ладу с своими мужичками...

Он очень добр и очень плутоват,

Торгуется и пьет чаёк с купцами.

Как водится, его супруга - клад;

О, сущий клад! и умница такая!

А женщина она была простая

С лицом, весьма похожим на пирог;

Ее супруг любил как только мог.

Дочери этой достойной четы никто не назвал бы красавицею, но она была стройна, походка ее была легка и плавна, прекрасная нога ловко обута, и если рука была немного велика, зато пальцы были прозрачны и тонки.

Ее лицо мне нравилось... оно

Задумчивою грустию дышало;

Всегда казалось мне: ей суждено

Страданий в жизни испытать не мало...

И что ж? мне было больно и смешно:

Ведь в наши дни спасительно страданье...

Но глаза больше всего в Параше нравились автору -

Взгляд этих глаз был мягок и могуч,

Но не блестел он блеском торопливым;

То был он ясен, как весенний луч,

То холодом проникнут горделивым,

То чуть блистал, как месяц из-за туч.

Но взгляд ее, задумчиво спокойный,

Я больше всех любил: я видел в нем

Возможность страсти горестной и знойной -

Залог души, любимой божеством.

Она была не без странностей, свойственных "уездным барышням"; но не имела ничего общего с восторженными девицами, мечтательницами и охотницами до сладеньких стишков:

Она была насмешлива, горда,

А гордость - добродетель, господа...

Здесь мы находимся в большом затруднении: поэт так увлекательно, так поэтически описывает внутреннюю тревогу девственной души своей героини, что нам совестно было бы пересказывать это нашею убогою прозою, а выписывать стихи - значит переписать всю поэму... Но это так хорошо, что нет возможности не выписать.

. . . . . . . .Каждый день,

Я вам сказал - она в саду скиталась;

Она любила гордый шум и тень

Старинных лип - и тихо погружалась

В отрадную, забывчивую лень.

Так весело качалися березы,

Облитые сверкающим лучом...

И по щекам ее катились слезы

Так медленно - бог ведает о чем.

То подойдя к убогому забору,

Она стояла по часам... и взору

Тогда давала волю... но глядит,

Бывало, все на бледный ряд ракит.

Там, через ровный луг, от их села

Верстах в пяти, дорога шла большая;

И как змея свивалась и ползла,

И дальний лес украдкой обгибая,

Ее всю душу за собой влекла.

Озарена каким-то блеском дивным,

Земля чужая вдруг являлась ей...

И кто-то милый голосом призывным

Так чудно пел и говорил о ней.

Таинственной исполненные муки,

Над ней, звеня, носились эти звуки...

И вот, искал ее молящий взор

Других небес - высоких, пышных гор,

И тополей, и трепетных олив...

Искал земли пленительной и дальней...

Вдруг русской песни грустный перелив

Напомнит ей о родине печальной;

Она стоит, головку наклонив,

И над собой дивится - и с улыбкой

Себя бранит; и медленно домой

Пойдет вздохнув... то сломит прутик гибкой.

То бросит вдруг... рассеянной рукой

Достанет книжку - развернет, закроет,

Любимый шепчет стих... а сердце ноет,

Лицо бледнеет... в этот чудный час

Я, признаюсь, хотел бы встретить вас,

О, барышня моя!.. В тени густой

Широких лип стоите вы безмолвно;

Вздыхаете; над вашей головой

Склонилась ветвь... а ваше сердце полно

Мучительной и грустной тишиной.

На вас гляжу я: прелестью степною

Вы дышите - вы нашей Руси дочь...

Вы хороши, как вечер пред грозою,

Как майская томительная ночь.

Кто получил от природы благодатную способность понимать поэзию как поэзию - не в одних стихах, не в одних книгах, но и в жизни, и в природе, те согласятся с нами, что в этом отрывке каждое слово так и дышит всею роскошью, всем обаянием истинной поэзии.

Есть два рода поэзии: одна, как талант, происходит от раздражительности нерв и живости воображения; она отличается тем блеском, яркостию красок, тою резкою угловатостию форм, которые мечутся в глаза толпе и увлекают ее внимание. Чем более, повидимому, заключает в себе такая поэзия, тем пустее она внутри самой себя, ибо она вся в воображении и ничего общего с действительностию не имеет; мысли ее похожи на громкие слова и звучные фразы, а картины ее похожи только до тех пор, пока смотришь на них: отведите глаза, и в вашем воображении не останется никакого образа, никакого созерцания, никакого представления. - Другая поэзия, как талант, имеет своим источником глубокое чувство действительности, сердечную симпатию ко всему живому, а потому ее чувства всегда истинны, ее мысли всегда оригинальны, даже не будучи новыми, ибо они не пойманы извне и на лету, а возникли и выросли в душе поэта. Произведения такой поэзии не бросаются в глаза, но требуют, чтоб в них вглядывались, и только внимательному взору открывается во всей глубине своей их простая, тихая и целомудренная красота. Печать оригинальности составляет их неразлучную принадлежность; она есть следствие способности схватывать сущность, а следовательно, и особенность каждого предмета. И потому описания ее запечатлены достоверностию, так что, если б вы и никогда не видывали описываемого предмета, вы тем не менее убеждены, что он точно таков и другим быть не может. Разбираемая нами поэма может служить образцом таких произведений. Вот вам картина неаполитанского лета:

Прежаркий день - но вовсе не такой,

Каких видал я на далеком юге:

Томительно глубокой синевой

Все небо пышет; как больной в недуге,

Земля горит и сохнет; под скалой

Сверкает море блеском нестерпимым -

И движется, и дышит, и молчит...

И все цвета под тем неутомимым,

Могучим солнцем рдеют... дивный вид!

А вот, зарывшись весь в песок блестящий,

Рыбак лежит, и каждый проходящий

Любуется им с завистью - я сам

Им тоже любовался по часам.

В этих тринадцати стихах такая полная картина, что вам ничего не остается ожидать к ее дополнению, хотя в то же время вы знаете, что тысячи других поэтов могли бы ту же картину представить вам совсем иначе, совсем другими словами. Природа неистощима в своем разнообразии, и дело не в том, чтоб поэзия представляла ее в сколько можно обширных и сложных картинах, а в том, чтоб она умела схватить особенность каждого ее явления. Лето - везде лето: везде от него и жарко, и душно, и пыльно; но в Неаполе - свое лето, в России - свое. Первое вы сейчас видели; вот второе:

У нас не то, хоть и у нас не рад

Бываешь жару... точно, жар глубокий,

Гроза вдали сбирается, трещат

Кузнечики неистово в высокой

Сухой траве; в тени снопов лежат

Жнецы; носы разинули вороны;

Грибами пахнет в роще; там и сям

Собаки лают; за водой студеной

Идет мужик с кувшином по кустам.

Тогда люблю ходить я в лес дубовый,

Сидеть в тени спокойной и суровой,

Иль иногда под скромным шалашом

Беседовать с разумным мужичком.

В такой-то день Параша встретилась с охотившимся молодым человеком. Мы пропускаем большую часть прекрасно изложенных поэтом подробностей этой встречи. Скажем только, что охотник начал свой разговор с Парашею не восклицанием: "о, дева чудная!" или другою какою-нибудь пошлостию в этом роде, но адресовался к ней с очень простым вопросом: "умоляю вас, скажите, который теперь час?"; потом: "чей это дом?